«Лев Николаич, ты что?! Проспись! Съешь мяса!» Татьяна Толстая — о том, как научиться писательскому мастерству

Книги

Как стать писателем? Можно ли отделить неуловимое вдохновение от тяжелой каждодневной работы с текстом? Есть ли смысл в разнообразных курсах, школах, семинарах, которые обещают научить писать? С этими вопросами сейчас сталкивается любой, кто решает связать свою жизнь со словом. Обо всем этом постоянный автор «Цеха» Фамиль Велиев поговорил с писательницей Татьяной Толстой, которая не нуждается в представлении. Получился открытый и эмоциональный разговор, в котором досталось школе «Хороший текст», Литературному институту, а также нескольким популярным авторам.

— Можно ли выучиться на писателя? Можно ли научить другого человека писать?

— Вот так, чтоб не знал ничего — и опа, стал писателем, — нет, этому вряд ли можно научить. Вообще целей обучения может быть две. Первая — научить мастерить более или менее законченные тексты. Вторая — печататься. И это разные вещи.

Печататься научить можно. Глядя вокруг, мы видим, что востребовано, и можем предположить, что будет востребовано. Например, детективы будут востребованы всегда, тут всё понятно, есть даже специальные книги о том, как писать детективы. Вы просто берёте готовый суповой набор: сушёная морковка, какой-нибудь сельдерей, лавровый лист, пару костей и так далее. Кидаете в кастрюлю и варите. Пенку снимаете, конечно. Хороший детектив написать сложно, а кое-какой — очень просто.

Можно научить писать и какие-нибудь жизненные романы. Они будут, конечно, безобразные, но научить можно. Только это всё такое прикладное. Беллетристика. Делать беллетристику научить можно.

А вот можно ли научить человека выполнять работу в соответствии с этой внутренней потребностью — сказаться душой? Можно ли научить вылить душу? Или описать происходящие вокруг вещи? Это ведь самое трудное — описывать происходящие вокруг вещи. Передать запахи, передать волнение… Совершенно особая работа. Нет. Вот как раз этому научить нельзя.

Хотя немножко поучить можно. В такой курс должны входить чтение и разбор чужих текстов, размышления над ними. Берём, скажем, того же Бунина или Чехова, какие-нибудь схожие куски рассказов, и смотрим, например, зачем они описывают закат солнца? Тексты можно разбирать по совершенно разным направлениям. Смысловым, звуковым. Смотреть порядок слов. Давать ученикам такие материалы, и пускай они роются, смотрят обрезки парчи, бархата… Есть такая блогерша, Галина Ульянова, она доктор исторических наук, занимается материальными вещами, копается в архивах. Так вот, она в последнее время стала показывать набивные дореволюционные ткани, невероятные ситцы, сатины… Сейчас никто этого носить не будет — и производить тоже не будет. Но ты видишь ушедший мир. И он вдохновляет на многое. Красота вообще вдохновляет на многое.

— Сегодня парчу, наверное, и впрямь не носят. Да и писать, как Бунин, сегодня, наверное, странно. Или нет? Что сегодня носят? Где сегодня русская литература? Какой вы её видите?

— Нет, я думаю, что, как Бунин, вполне можно писать. Просто он уже есть. Он, дрянь такая, очень плотно сел и занял огромный кусок. Он, в частности, умеет лучше, чем кто бы то ни было, так описать, казалось бы, незначительные вещи, что просто поражаешься. У него оптика такая. Он может описать усы или, скажем, нос, и это изображение будет занимать весь экран. В кино это используется сплошь и рядом.

— Крупный план.

— Да. Причём внезапный крупный план. Выделение деталей, а потом снова уход. Давно очень прочла, но поразилась и запомнила. «Лика». Это из «Жизни Арсеньева». Там герой встречается с отцом этой самой Лики. Отец недоволен их романом, считает героя пустым человеком. Герой с жаром ему доказывает, что вот он такой хороший, Лику эту любит, а отцу ужасно скучно всё это слушать… И он зевнул одними ноздрями. Вот такая деталь! Для такой детали нужна специальная коробочка, чтобы носить её и всем показывать.

— Драгоценность!

— Именно! И такого у Бунина полно! Я бы студентам, которые правда хотят уметь такие вещи, предложила бы максимально кратко описать скуку. Кто-то говорит, а вам скучно. Как вы это опишете? А потом бы показала, как это делает Бунин. Эти упражнения расширяют сознание. Пишущий часто не знает, что можно. А так можно было? Да, можно! Можно по-всякому! Просто всегда вопрос в уместности.

Я не думаю, что бунинская манера устарела. Мгновенное приближение, яркие снимки. Жадное впитывание живой жизни. Это ещё до «Тёмных аллей» у него есть. Потом он стареет, там, за границей, начинает раздражаться на то, что стареет. Есть у него такой эпизод. Они живут во Франции, и вот он пошёл смотреть на какую-то площадь, а там девки танцуют. Вот, значит, пляшет шестнадцатилетняя девка, и он её описывает: такая-то юбка, такие-то волосы, такие-то ноги крепкие, вот она сейчас пляшет, — а ведь потом состарится и умрёт! Думаешь, ну как же так, ну что такое?! А это у него мысль только об этом. Я умру, умру! Я, такой живой, такой красивый, такой молодой, такой крепкий, я почему-то должен уйти! Вот его тема поздняя.

— А у Чехова? Какая тема у Чехова?

— Это долгий разговор… Чехов такой загадочный. Он уходит от ответа на этот вопрос. Перебегает. Современники его ноль понимали! Ноль! Он был окружён людьми, которые все, включая Льва Толстого, не чувствовали его. Не то чтобы не понимали — про Льва Толстого странно говорить, что он чего-то не понимал, да? — но не чувствовали художественного. Лев Толстой умел делать художественное, но хотел всё время делать другое. Хотел найти смысл жизни.

— Крестьян учить…

— Да. А художественное отвергал. Прочитав рассказ «Дама с собачкой», он написал: вот она современная молодёжь, гадость какая, сплошной разврат! Это «Дама с собачкой» разврат?! Лев Николаич, ты что?! Проспись! Съешь мяса!

Такой был контекст у Чехова.

А в какой контекст кладёт себя современная литература? К кому она обращается? Что веет вокруг? Чем она озабочена? Войной? Социальными вещами? Женской судьбой? Есть такая ужасная писательница… Талантливая, но ужасная. Анна Козлова. Она так груба душой… Вот извините, груба душой, груба словом. Она всё время обязательно гадость какую-нибудь пишет. Она делает это вполне ловко, наполучала разных медалей, призов, но она ужасна. Это так же реально, как какой-нибудь запах. Бывает запах непереносимый — ну, скажем, ацетона, он, наверное, полезный, этот ацетон, — но невыносимый, понимаете? От её прозы этот запах исходит. У неё был конфликт с Анной Старобинец, которая тоже талантливая женщина, но тоже совершенно невыносимая. Постоянный крик. Я несчастна! Мне недодали! И этот крик очень сильно глушит. Тише… Спокойно… Piano, piano, как говорят итальянцы… Ты замолчи и прислушайся. Где ещё стоны раздаются? Стоны раздаются отовсюду. Всем плохо, Анечка! У всех страшные ножи, воткнутые в спину, в брюхо. Ты так не кричи. Не должны все броситься тут же и тебе всё принести.

Есть удивительные таланты, которые вообще ушли в другую сторону. Например, Лора Белоиван, которую мы с вами хорошо знаем. Я предисловие писала к её книжке. Я читатель её блога. Она занимается тем, что от меня очень далеко. Она описывает жизнь своих животных. Она уже там, с ними, наравне. Это всё очень остроумно написано. То есть она как бы ещё дышит через трубочку, находясь под водой, ещё соединена с нами, но вот сейчас нырнёт, и всё, совершенно станет амфибией. Поразительно!

Есть ещё удивительные примеры. Михаил Гаёхо. Его же никто не знает.

— Я не знаю…

— Вот видите. Жалко, обидно. У него много романов. Они не напечатаны. Есть рассказики маленькие в сети и вот роман, который вышел. Он математик, и его никогда не печатали. А он пишет интересно. У него там долго не получалось с издательством, и вот он со мной делится: как вы думаете, может быть, я скажу редактору, ну чтобы понятнее было, что мой роман — это развёртывание формулы какого-то там Гаусса-Рихтер-Штольца в трёхмерном пространстве? А-а-а! Нет-нет-нет! Ради бога! Только редактору этого не говорите!

Много хороших авторов. Просто у них такой, я бы сказала, очень необщий контекст… А вот у нашей Лены Посвятовской как раз общий контекст. Все, кто прочёл книгу, — в отличие от рецензентов, которые не прочли: хвалят, но не прочли, — все, кто действительно прочёл, поражены, как это тонко и хорошо. Тиражи крошечные, но надо её людям показывать — вот вам грустно, а вы почитайте, всё равно ведь в поезде едете, — надо подталкивать людей.

— Считаете ли вы её своей ученицей? Вы её научили чему-нибудь?

— Нет. Ничему не научила. Она абсолютно сложившийся писатель. Я её просто подбодрила. К этому свелось всё моё влияние. Ну и дала, может быть, два-три совета… Её застопорило в одном рассказе. Она мне пожаловалась, что не может выбраться, и я ей посоветовала — есть такой способ — поменять местами события. Она мгновенно это усвоила. Всякий писатель доходит до некоего тупика. Я сама всё время дохожу до разных тупиков и не могу некоторые вещи доделать, длинные, перебираю способы вышибить невидимую дверь.

— А какие есть способы?

— Первое — надо найти точку входа в текст. Если ты завяз, надо подумать, может быть, точка входа должна быть другой. Второе очень важное для писателя — выработать свой голос. Выработать, а не заимствовать. Многие поначалу пробуют писать чужим голосом — подражают, например, любимому автору. Это нормально, потому что всё равно получится иначе.

— Однажды я у вас спросил: а вот если бы в ваше время, когда вы только начинали писать, была какая-нибудь литературная школа, такой вот «Хороший текст», вы бы пошли туда учиться? И вы мне ответили — я это запомнил на всю жизнь — вы сказали: боже упаси!

— Да! Боже упаси! Посмотрите, как сейчас существует школа «Хороший текст», в которой вы учились, а я как бы преподавала. На самом деле, я не шибко там преподавала, я себя считаю скорее организатором этого процесса, но не преподавателем. Преподавателем там была, скажем, Елена Леонидовна Пастернак, потому что это системная, с пониманием, обработка текстов. А я не могу это делать системно, не могу справиться с таким количеством. 20 человек в группе, 3 группы, 60 текстов. Это ведь сойдёшь с ума! Надо было найти хороших преподавателей на семинары. У нас была Елена Леонидовна, у нас была Женя Пищикова, Женя Долгинова… Семинары может вести тот, кто пишет сам, потому что ему правда есть что сказать. Те, кто не пишут, могут развлекать народ своими познаниями, но вести семинары они не должны. Они не умеют превращать мёртвую материю в живую. Это не всем дано.

Из школы этой я ушла, потому что всё начало крениться не в ту сторону. Там уже пошла не литература, не обучение писательскому мастерству, а нечто другое. Сейчас там сделана ставка на громкие имена. Гламур и прочие статусные вещи. Есть люди, которые хотят находиться со статусными. Ну, пусть постоят. Это не для меня совершенно. Я этих статусов ваших не хочу понимать. Мой отец, и брат, и все их друзья работали в Питере в таком знаменитом оптическом институте, были лазерщиками. Это было такое сакральное место. Отец получил там государственную премию за изобретение. Они вдвоём с коллегой изобрели прибор, который назывался ультратауметр. В общем, мерили какие-то тау, частицы там куда-то летали. У нас дома висели фотографии этого страшного прибора. Мы гордились. А потом пришла перестройка, раз-раз-раз, и там, на месте этого института, теперь казино. Вот и «Хороший текст» тоже. Там теперь казино. Слава богу, я попросила моё имя там больше не упоминать, чтобы я не была причастна к этому ужасу.

Есть литературный институт. Я там была один раз, читала лекцию, немного поговорила с преподавателями, которые, оглядываясь на дверь, рассказали мне, что у них совершенно безумный ректор. Там в основном девчонки учатся. А ректор у них считает так: русский писатель непременно должен знать всё про охоту… И вот у него целый курс про охоту. Январь, февраль, март… Время идёт, жизнь идёт, а ничего не происходит, всё только про охоту. Стрелять дуплетом! Убить вальдшнепа! Перезарядить двустволку! Собаки легавые какие-то! Как будто Тургенев восстал из мёртвых и, как зомби, идёт этих девочек душить…

— Правильно ли я понимаю, что вам, когда вы начинали писать, не нужна была ни школа, ни компания, ни помощь, ни поддержка? Вы воспринимали это как свой личный путь, который пройти можно только одному, да?

— Да, но у меня особая ситуация. У меня в этом, писательском, направлении мысль никогда не лежала. Я, может, была словесно подкована, легка, но это у нас у всех, братьев и сестёр, прекрасно подвешен язык, так что тут ничего особенного. А стукнуло меня по голове, когда я три месяца сидела слепая, после операции на глазах. Вот тогда во мне и родилось, и открылось совсем другое пространство. Мне вдруг всё стало совершенно понятно. Я поняла структуру. Другое дело, что непонятно было, как с этой структурой справляться. Я только знала, где надо войти и где надо выйти из рассказа, но как пробраться через эти захламлённые комнаты, не знала. Надо было учиться избавляться от хлама. Очень быстро происходило самообучение. Мне, например, стало понятно практически за один день, что невозможно написать всё. Начинающие писатели хотят описать весь мир в первом тексте. Не надо. Правило Микеланджело: отсекай и выбрасывай.

Вся эта наука, которая сокращает нам опыты быстротекущей жизни, пришла ко мне мгновенно. Это не значит, что, если ты всё понял, то ты всё можешь сделать. Это как если бы ты проснулся пилотом… Ещё попробуй потом не побояться сесть за штурвал, оторваться от земли, но всё-таки я уже пилот, передо мной пульт, и я знаю, куда нажимать, и второй пилот мне не нужен… Такое было ощущение. А раскручивала я себя долго. Мне, чтобы написать рассказ, чтобы он придумался, созрел, нужен был год, наверное. Потом всё стало ускоряться. Параллельно я искала свой голос. Мне иногда хотелось, особенно вначале, писать не своим голосом, но потом я бросила. У меня есть разные регистры, я могу петь так, могу эдак, но совсем чужим я петь не могу, да это и невозможно.

— Важно, наверное, найти не только свой голос, но и свой жанр, как думаете?

— Да. Есть классические рассказы, классические романы, и они будут всегда, но существует ещё много других форм. Например, люди часто спрашивают: а что такое блог? Считать ли это отдельным жанром? Имеют ли блоги отношение к литературе? Я думаю, считать блог специальным жанром всё же нельзя, он распадается на много жанров. Есть сообщения, есть рассказы. Кому что близко. Это просто такой способ выражения. Можно на бумаге, можно на стене, а можно в блоге. Какая разница! Если есть признаки художественного, или полухудожественного, или по-новому художественного, значит, это литература. Так же спрашивают и про эссе. Это литература? Так ведь всё зависит от качества письма. Вот, например, эссе Долгиновой, которые выходили в «Русской жизни», — это, конечно, художественная литература, причём высочайшего уровня. А ведь лет десять до этого она не писала для журналов. Она писала просто в «ЖЖ». Я оттуда вырезала себе, сохраняла. Я не была знакома с ней, но она так описывала некоторые вещи… Человек дара невероятного!

Или другой писатель, который был сетевым, но, слава богу, издал книги. Мой приятель Джон Шемякин. У него исключительно интересный подход. Он себя не ценит достаточно. У меня ощущение, что он работает в своем жанре и не надо ему заглядываться на чужой жанр, я ему это говорила. Жанр — вырванные листы. Он его может утвердить вообще. Листы, вырванные из книги, — вот здесь написано так, а что было до, что было после, — не надо, книга потеряна. У него суперкороткие рассказы, и это именно рассказы, там есть все родовые признаки рассказа. Глазки, ножки, начало, середина, конец… Концовки всегда блестящие! Он может рассказать о том, что случилось с его дядей, или о том, что случилось с генерал-губернатором таким-то в восемнадцатом веке, и это будет одинаково интересно. Он умеет построить и рассказать историю. На самом деле, он должен был бросить всё и писать, писать, писать большим потоком. Ну, пять книг выпустил, и на том спасибо!

—Что вы могли бы посоветовать сегодня человеку — ему восемнадцать, скажем, лет, или двадцать, тридцать, неважно, — который внезапно осознал, что он писатель или хочет стать писателем? Куда ему пойти? Нужна ли ему школа? Одноклассники? Нужно ли сообщество? Или пусть сядет и пишет себе в тишине?

— Есть интроверты и экстраверты. Писательство — это интровертированная вещь, но всё же… не продаётся вдохновение, но можно рукопись продать. Хочется ведь свои плоды предложить другим. Конечно, сначала надо запереться наедине с музой и писать, писать, писать, но вполне возможно, что ты графоман, возможно, что муза твоя с подбитым глазом. Мне говорят, она заразная, и глаз подбит, и ноги разные, мне говорят, она наводчица, но мне плевать, мне очень хочется. Может, такая муза попалась. Поэтому надо всё-таки вывести девушку на люди. Ну, как вам моя-то? Надо комбинировать и то и другое.

Пойти в школу — это не вредно. Это любопытно. Многим это нужно. По крайней мере, ты встретишь доброжелательство, встретишь товарищей, первых читателей, вы все будете в одной лодке. Можно обсуждать тексты друг друга — и великих. Это страшно полезно.

Мне иногда — не часто, но бывает, — хочется снова организовать свою школу, уже на других основаниях, с другими людьми, и обучать там небольшое количество учеников. А потом думаешь, ну а дальше что? Справишься ли с такой ответственной ролью? Потому что с плохими учениками работать не хочется, а с хорошими — ты будешь видеть, что им негде печататься… Тут должна быть связка хоть с каким-нибудь издательством, с журналами. Всё упирается в деньги. Нету спонсоров литературы. Есть спонсоры кино, театра, музыки, а вот все литературные ушли…

— Чтобы не заканчивать грустно, спрошу, Татьяна Никитична, о весёлом. Знали ли вы, что третье марта — это Всемирный день писателя?

— Нет. Не знала.

— Хорошо! А то я уж подумал, может, только я этого не знал.

— Это всё коммерческие выдумки. Есть день кота, есть день работника металлургической промышленности…

— День нефтяника…

— Да, ну и вот ещё день писателя.

Цех почтовую рассылку.

Источник

Оцените статью
Саморазвитие IQ
Добавить комментарий